Я вовсе не отношу себя к беспристрастному наблюдателю тех событий, о которых здесь писал, хотя о многих вещах даже страшно думать. Я знаю, что застану начало этих эпохальных перемен и, возможно, тоже пострадаю от них. К сожалению, я не становлюсь моложе. Я прекрасно осо­знаю, что больше полувека прожил в условиях роскоши, комфорта и развлечений. Мир до этого ничего подобного не знал. У меня было центральное отопление, кондицио­нер, дешевые авиабилеты, кабельное телевидение, услуги хирургической ортопедии и компьютеры. Мне грех жа­ловаться на трудности, которые ждут впереди. Я не могу сказать, что мне нравятся все достижения эпохи дешевой нефти. В своих книгах я пытался объяснять и доказывать, что мы ведем не совсем правильный образ жизни. Я по­строил на этом свою карьеру. Я не стал богатым, но я стал тем, кем я стал, не ища ничьей поддержки и никому не кланяясь. Я был свободным и независимым и я благода­рен за все, что имею.

Тридцать лет назад я, молодой журналист, работал над статьей о запрете ОПЕК на поставку нефти в Америку. Меня пугало и волновало то, что происходит, и когда че­рез несколько месяцев ажиотаж вокруг этой темы затих, я был уверен, что США попали в серьезную передрягу. Проблемы только начинались. По дороге из офиса домой я изумлялся бесчисленному множеству фар встречных автомобилей и представлял двигатели и сгорающий в них бензин. Я размышлял о том, насколько похожи сейчас все эти потоки машин, выливающиеся из городов, больших и малых, и как такое возможно, чтобы всегда хватало бен­зина, и потоки не кончались. Но ведь так не может быть вечно. Однажды этому придет конец.

Через несколько лет после эмбарго ОПЕК я решил оставить карьеру журналиста и начал писать книги в не­большом городке в северной части штата Нью-Йорк. Дело шло хорошо. Я опубликовал тринадцать книг. Я свил свое гнездышко в милом небольшом городке, где вел обычную жизнь, несколько раз женился. Благодаря своим книгам я объездил всю Америку и побывал за границей. Место своего жительства я выбрал неслучайно. Я точно знаю, что это хорошее место. Глобальная Катастрофа не долж­на сильно повлиять на размеренную жизнь моего городка. Его окружают прекрасные сельскохозяйственные земли, и я думаю, что мой маленький уголок в северной части штата Нью-Йорк сможет в какой-то степени сохранить цивилизацию.

Хотя я уверен, что нас ждут чрезвычайно тяжелые вре­мена, я еще не предпринял никаких кардинальных мер, чтобы подготовиться. Я лишь нашел себе местечко на северо-востоке Америки. Я не участник движения за вы­живание. Я не делаю запасы пшена или других продуктов. У меня есть многофункциональный набор инструментов и швейцарский армейский нож (со штопором). У меня имеются некоторые ручные инструменты, не завися­щие от электричества. Я знаю, как их затачивать, и умею ими пользоваться. У меня есть старое 16-калиберное двуствольное ружье и несколько ящиков с дробью № 9, оставшихся с тех дней, когда я занимался охотой на куро­паток (нелегкое дело, между прочим). Я сомневаюсь, что смогу когда-либо использовать ее против мародеров, но, как однажды сказал персонаж в одном из моих коротких рассказов, «Ружье в шкафу — самое лучшее, что можно придумать».

У меня есть автомобиль, пикап, но я не езжу на нем каждый день. Я думаю, что это последний автомобиль в моей жизни. Ему 14 лет, его пробег примерно 136 000 км. Многие двигатели «Тойота» в таком возрасте имеют пробег около 320 000 км. Я планирую в будущем ездить как можно меньше. Автомобиль — это не та вещь, на которую я бы стал тратиться. Восемь месяцев в году я езжу по го­роду на велосипеде. В конце зимы я начинаю ходить пеш­ком.

Мне кажется, что перестанут издавать книги. Сегодня публикуется так много литературы, а люди так мало чи­тают. Уже почти 4 года раз в месяц в своем городе я издаю информационные бюллетени для того, чтобы люди были в курсе событий. Наша местная ежедневная газета, при­надлежащая тресту, почти не давала никакой информа­ции о городских новостях, особенно о планах развития, которые занимают меня последнее десятилетие. Если пе­рестанут публиковать книги или я потеряю свой зарабо­ток, то я начну выпускать местную еженедельную газету здесь, в своем городке. Я убежден, что нам придется жить в небольших поселениях, поэтому мне стоит найти такое занятие, которое принесет пользу людям в тяжелые вре­мена — возможно, заодно получится и заработать.

Последнее время я часто ловлю себя на мысли, что размышляя об оставшемся позади XX веке, понимаю, на­сколько странным, ужасным и волшебным он был. Я по­терял своих родителей. Они оба практически одновре­менно ушли весной 2001 года (случайное совпадение, так как вместе они не жили с 1957 года). Им обоим было за восемьдесят. Мои родители жили в самом разгаре эпохи индустриализма, породившей столько чудесных вещей и веру в совершенство человека, которая позволила пере­жить две мировые войны. Я сомневаюсь, что они когда-нибудь задумывались о том, что нефть однажды закон­чится. Они были еще детьми, когда появились первые автомобили. Они стали уже родителями, когда начали строить сеть автомобильных дорог по всей Америке. Они были моего возраста, когда «Аполлон-11» доставил лю­дей на Луну.

Когда я думаю о своих родителях, у меня в голове на­чинает играть музыка Джорджа Гершвина. Музыка Герш-вина — это музыкальное сопровождение жизни моей ма­тери со всей его нежностью, пониманием и чувствами. Своей музыкой он вселял надежду на то, что в конце все будет хорошо. В XX столетии многое для поколения моих родителей закончилось хорошо. Они победили Гитлера, разбогатели и жили долго.

Когда мы жили все вместе — это было в 1950-х годах, — мой отец любил сидеть за пианино и тихо напевать. Он ча­сто играл песню «Наша любовь пришла, чтобы остаться», которая, к сожалению, была не о моих родителях. Слова из песни до сих пор звучат в моей голове, хотя XX век уже остался позади:

И радио, и телефон,

И то кино, любимое так мною,

В небытие уйдет, все мимолетно, все пустое…

Сколько еще привычных для нас вещей уйдет в небы­тие? Что останется в нашей памяти? У меня нет детей, но мне интересно, что будет дальше, в каком мире будут ра­сти дети и внуки моих друзей. Возможно, пройдут века, когда в трещине тротуара возле здания «Радио Корпо­рейшн оф Америка» пробьются ростки пальмы, и наши потомки будут играть Гершвина при искусственном све­те на самодельных банджо. Возможно, через тысячи лет какой-нибудь монах расшифрует почти забытые ноты и сядет играть на своей окарине  песню «Тот, кто меня бе­режет» — и произойдет что-то новое и волнующее. И тог­да Бог вернется к нам. Человеческая природа — это нечто мистическое. Если мы не знаем, куда идем, то по крайней мере точно знаем, где были. Иногда этого достаточно.